Вояки -- ЭТО МИР 4 . За столиками вокруг их не было ни души
Учебные материалы


ВОИНА -- ЭТО МИР 4 . За столиками вокруг них не было ни души



Карта сайтаhassvisioncenter.com

поблизости от таких людей. Они молча сидели за стаканами джина, сдобренного

гвоздикой, -- фирменным напитком этого кафе. Наибольшее впечатление на

Уинстона произвел Резерфорд. Некогда знаменитый карикатурист, он своими

злыми рисунками немало способствовал разжиганию общественных страстей в

период революций. Его карикатуры и теперь изредка появлялись в "Таймс". Это

было всего лишь подражание его прежней манере, на редкость безжизненное и

неубедительное. Перепевы старинных тем: трущобы, хижины, голодные дети,

уличные бои, капиталисты в цилиндрах -- кажется, даже на баррикадах они не

желали расстаться с цилиндрами, -- бесконечные и безнадежные попытки

вернуться в прошлое. Он был громаден и уродлив -- грива сальных седых

волос, лицо в морщинах и припухлостях, выпяченные губы. Когда-то он, должно

быть, отличался неимоверной силой, теперь же его большое тело местами

разбухло, обвисло, осело, местами усохло. Он будто распадался на глазах --

осыпающаяся гора.

Было 15 часов, время затишья. Уинстон уже не помнил, как его туда

занесло в такой час. Кафе почти опустело. Из телекранов точилась бодрая

музыка. Трое сидели в своем углу молча и почти неподвижно. Официант, не

дожидаясь их просьбы, принес еще по стакану джина. На их столе лежала

шахматная доска с расставленными фигурами, но никто не играл. Вдруг с

телекранами что-то произошло -- и продолжалось это с полминуты. Сменилась

мелодия, и сменилось настроение музыки. Вторглось что-то другое... трудно

объяснить что. Странный, надтреснутый, визгливый, глумливый тон -- Уинстон

назвал его про себя желтым тоном. Потом голос запел:

Под развесистым каштаном

Продали средь бела дня --

Я тебя, а ты меня.

Под развесистым каштаном

Мы лежим средь бела дня --

Справа ты, а слева я. [2]

Трое не пошевелились. Но когда Уинстон снова взглянул на разрушенное

лицо Резерфорда, оказалось, что в глазах у него стоят слезы. И только

теперь Уинстон заметил, с внутренним содроганием -- не понимая еще, почему

содрогнулся, -- что и у Аронсона и у Резерфорда перебитые носы.

Чуть позже всех троих опять арестовали. Выяснилось, что сразу же после

освобождения они вступили в новые заговоры. На втором процессе они вновь

сознались во всех прежних преступлениях и во множестве новых. Их казнили, а

дело их в назидание потомкам увековечили в истории партии. Лет через пять

после этого, в 1973-м, разворачивая материалы, только что выпавшие на стол

из пневматической трубы, Уинстон обнаружил случайный обрывок бумаги.

Значение обрывка он понял сразу, как только расправил его на столе. Это

была половина страницы, вырванная из "Таймс" примерно десятилетней

давности, -- верхняя половина, так что число там стояло, -- и на ней



фотография участников какого-то партийного торжества в Нью-Йорке. В центре

группы выделялись Джонс, Аронсон и Резерфорд. Не узнать их было нельзя, да

и фамилии их значились в подписи под фотографией.

А на обоих процессах все трое показали, что в тот день они находились

на территории Евразии. С тайного аэродрома в Канаде их доставили куда-то в

Сибирь на встречу с работниками Евразийского генштаба, которому они

выдавали важные военные тайны. Дата засела в памяти Уинстона, потому что

это был Иванов день: впрочем, это дело наверняка описано повсюду. Вывод

возможен только один: их признания были ложью.

Конечно, не бог весть какое открытие. Уже тогда Уинстон не допускал

мысли, что люди, уничтоженные во время чисток, в самом деле преступники. Но

тут было точное доказательство, обломок отмененного прошлого: так одна

ископаемая кость, найденная не в том слое отложений, разрушает целую

геологическую теорию. Если бы этот факт можно было обнародовать, разъяснить

его значение, он один разбил бы партию вдребезги.

Уинстон сразу взялся за работу. Увидев фотографию и поняв, чтo она

означает, он прикрыл ее другим листом. К счастью, телекрану она была видна

вверх ногами.

Он положил блокнот на колено и отодвинулся со стулом подальше от

телекрана. Сделать непроницаемое лицо легко, даже дышать можно ровно, если

постараться, но вот с сердцебиением не сладишь, а телекран -- штука

чувствительная, подметит. Он выждал, по своим расчетам, десять минут, все

время мучаясь страхом, что его выдаст какая-нибудь случайность -- например,

внезапный сквозняк смахнет бумагу. Затем, уже не открывая фотографию, он

сунул ее вместе с ненужными листками в гнездо памяти. И через минуту она,

наверное, превратилась в пепел.

Это было десять-одиннадцать лет назад. Сегодня он эту фотографию

скорее бы всего сохранил. Любопытно: хотя и фотография и отраженный на ней

факт были всего лишь воспоминанием, само то, что он когда-то держал ее в

руках, влияло на него до сих пор. Неужели, спросил он себя, власть партии

над прошлым ослабла оттого, что уже не существующее мелкое свидетельство

когда-то существовало?

А сегодня, если бы удалось воскресить фотографию, она, вероятно, и

уликой не была бы. Ведь когда он увидел ее, Океания уже не воевала с

Евразией и трое покойных должны были бы продавать родину агентам Остазии. А

с той поры произошли еще повороты -- два, три, он не помнил сколько.

Наверное, признания покойных переписывались и переписывались, так что

первоначальные факты и даты совсем уже ничего не значат. Прошлое не просто

меняется, оно меняется непрерывно. Самым же кошмарным для него было то, что

он никогда не понимал отчетливо, какую цель преследует это грандиозное

надувательство. Сиюминутные выгоды от подделки прошлого очевидны, но

конечная ее цель -- загадка. Он снова взял ручку и написал:

Я понимаю КАК; не понимаю ЗАЧЕМ.

Он задумался, как задумывался уже не раз, а не сумасшедший ли он сам.

Может быть, сумасшедший тот, кто в меньшинстве, в единственном числе.

Когда-то безумием было думать, что Земля вращается вокруг Солнца; сегодня

-- что прошлое неизменяемо. Возможно, он один придерживается этого

убеждения, а раз один, значит -- сумасшедший. Но мысль, что он сумасшедший,

не очень его тревожила: ужасно, если он вдобавок ошибается.

Он взял детскую книжку по истории и посмотрел на фронтиспис с

портретом Старшего Брата. Его встретил гипнотический взгляд. Словно

какая-то исполинская сила давила на тебя -- проникала в череп, трамбовала

мозг, страхом вышибала из тебя твои убеждения, принуждала не верить

собственным органам чувств. В конце концов партия объявит, что дважды два

-- пять, и придется в это верить. Рано или поздно она издаст такой указ, к

этому неизбежно ведет логика ее власти. Ее философия молчаливо отрицает не

только верность твоих восприятии, но и само существование внешнего мира.

Ересь из ересей -- здравый смысл. И ужасно не то, что тебя убьют за

противоположное мнение, а то, что они, может быть, правы. В самом деле,

откуда мы знаем, что дважды два -- четыре? Или что существует сила тяжести?

Или что прошлое нельзя изменить? Если и прошлое и внешний мир существуют

только в сознании, а сознанием можно управлять -- тогда что?

Нет! Он ощутил неожиданный прилив мужества. Непонятно, по какой

ассоциации в уме возникло лицо О'Брайена. Теперь он еще тверже знал, что

О'Брайен на его стороне. Он пишет дневник для О'Брайена -- О'Брайену; никто

не прочтет его бесконечного письма, но предназначено оно определенному

человеку и этим окрашено.

Партия велела тебе не верить своим глазам и ушам. И это ее

окончательный, самый важный приказ. Сердце у него упало при мысли о том,

какая огромная сила выстроилась против него, с какой легкостью собьет его в

споре любой партийный идеолог -- хитрыми доводами, которых он не то что

опровергнуть -- понять не сможет. И однако он прав! Они не правы, а прав

он. Очевидное, азбучное, верное надо защищать. Прописная истина истинна --

и стой на этом! Прочно существует мир, его законы не меняются. Камни --

твердые, вода -- мокрая, предмет, лишенный опоры, устремляется к центру

Земли. С ощущением, что он говорит это О'Брайену и выдвигает важную

аксиому, Уинстон написал:

Свобода -- это возможность сказать, что дважды два -- четыре.

Если дозволено это, все остальное отсюда следует.

VIII

Откуда-то из глубины прохода пахнуло жареным кофе -- настоящим кофе,

не "Победой". Уинстон невольно остановился. Секунды на две он вернулся в

полузабытый мир детства. Потом хлопнула дверь и отрубила запах, как звук.

Он прошел по улицам несколько километров, язва над щиколоткой саднила.

Вот уже второй раз за три недели он пропустил вечер в общественном центре

-- опрометчивый поступок, за посещениями наверняка следят. В принципе у

члена партии нет свободного времени, и наедине с собой он бывает только в

постели. Предполагается, что, когда он не занят работой, едой и сном, он

участвует в общественных развлечениях; все, в чем можно усмотреть любовь к

одиночеству, -- даже прогулка без спутников -- подозрительно. Для этого в

новоязе есть слово: саможит -- означает индивидуализм и чудачество. Но

нынче вечером выйдя из министерства, он соблазнился нежностью апрельского

воздуха. Такого мягкого голубого тона в небе он за последний год ни разу не

видел, и долгий шумный вечер в общественном центре, скучные, изнурительные

игры, лекции, поскрипывающее, хоть и смазанное джином, товарищество -- все

это показалось ему непереносимым. Поддавшись внезапному порыву, он повернул

прочь от автобусной остановки и побрел по лабиринту Лондона, сперва на юг,

потом на восток и обратно на север, заплутался на незнакомых улицах и шел

уже куда глаза глядят.

"Если есть надежда, -- написал он в дневнике, -- то она -- в пролах".

И в голове все время крутилась эта фраза -- мистическая истина и очевидная

нелепость. Он находился в бурых трущобах, где-то к северо-востоку от того,

что было некогда вокзалом Сент-Панкрас. Он шел по булыжной улочке мимо

двухэтажных домов с обшарпанными дверями, которые открывались прямо на

тротуар и почему-то наводили на мысль о крысиных норах. На булыжнике там и

сям стояли грязные лужи. И в темных подъездах и в узких проулках по обе

стороны было удивительно много народу -- зрелые девушки с грубо

намалеванными ртами, парни, гонявшиеся за девушками, толстомясые тетки, при

виде которых становилось понятно, во что превратятся эти девушки через

десяток лет, согнутые старухи, шаркавшие растоптанными ногами, и оборванные

босые дети, которые играли в лужах и бросались врассыпную от материнских

окриков. Наверно, каждое четвертое окно было выбито и забрано досками. На

Уинстона почти не обращали внимания, но кое-кто провожал его опасливым и

любопытным взглядом. Перед дверью, сложив кирпично-красные руки на

фартуках, беседовали две необъятные женщины. Уинстон, подходя к ним,

услышал обрывки разговора.

-- Да, говорю, это все очень хорошо, говорю. Но на моем месте ты бы

сделала то же самое. Легко, говорю, судить -- а вот хлебнула бы ты с мое...

-- Да-а, -- отозвалась другая, -- В том-то все и дело.

Резкие голоса вдруг смолкли. В молчании женщины окинули его враждебным

взглядом. Впрочем, не враждебным даже, скорее настороженным, замерев на

миг, как будто мимо проходило неведомое животное, Синий комбинезон партийца

не часто мелькал на этих улицах. Показываться в таких местах без дела не

стоило. Налетишь на патруль -- могут остановить. "Товарищ, ваши документы.

Что вы здесь делаете? В котором часу ушли с работы? Вы всегда ходите домой

этой дорогой?" -- и так далее, и так далее. Разными дорогами ходить домой

не запрещалось, но если узнает полиция мыслей, этого достаточно, чтобы тебя

взяли на заметку.

Вдруг вся улица пришла в движение. Со всех сторон послышались

предостерегающие крики. Люди разбежались по домам, как кролики. Из двери

недалеко от Уинстона выскочила молодая женщина, подхватила маленького

ребенка, игравшего в луже, накинула на него фартук и метнулась обратно. В

тот же миг из переулка появился мужчина в черном костюме, напоминавшем

гармонь, подбежал к Уинстону. взволнованно показывая на небо.

-- Паровоз! -- закричал он. -- Смотри, директор! Сейчас по башке!

Ложись быстро!

Паровозом пролы почему-то прозвали ракету. Уинстон бросился ничком на

землю. В таких случаях пролы почти никогда не ошибались. Им будто инстинкт

подсказывал за несколько секунд, что подлетает ракета, -- считалось ведь,

что ракеты летят быстрее звука. Уинстон прикрыл голову руками. Раздался

грохот, встряхнувший мостовую; на спину ему дождем посыпался какой-то

мусор. Поднявшись, он обнаружил, что весь усыпан осколками оконного стекла.

Он пошел дальше. Метрах в двухстах ракета снесла несколько домов. В

воздухе стоял черный столб дыма. а под ним в туче алебастровой пыли уже

собирались вокруг развалин люди. Впереди возвышалась кучка штукатурки, и на

ней Уинстон разглядел ярко-красное пятно. Подойдя поближе, он увидел, что

это оторванная кисть руки. За исключением кровавого пенька, кисть была

совершенно белая, как гипсовый слепок.

Он сбросил ее ногой в водосток, а потом, чтобы обойти толпу, свернул

направо в переулок. Минуты через три-четыре он вышел из зоны взрыва, и

здесь улица жила своей убогой муравьиной жизнью как ни в чем не бывало.

Время шло к двадцати часам, питейные лавки пролов ломились от посетителей.

Их грязные двери беспрерывно раскрывались, обдавая улицу запахами мочи,

опилок и кислого пива. В углу возле выступающего дома вплотную друг к другу

стояли трое мужчин: средний держал сложенную газету, а двое заглядывали

через его плечо. Издали Уинстон не мог различить выражения их лиц, но их

позы выдавали увлеченность. Видимо, они читали какое-то важное сообщение.

Когда до них оставалось несколько шагов, группа вдруг разделилась, и двое

вступили в яростную перебранку. Казалось, она вот-вот перейдет в драку.

-- Да ты слушай, балда, что тебе говорят! С семеркой на конце ни один

номер не выиграл за четырнадцать месяцев.

-- А я говорю, выиграл!

-- А я говорю, нет. У меня дома все выписаны за два года. Записываю,

как часы. Я тебе говорю, ни один с семеркой...

-- Нет, выигрывала семерка! Да я почти весь номер назову. Кончался на

четыреста семь. В феврале, вторая неделя февраля.

-- Бабушку твою в феврале! У меня черным по белому. Ни разу, говорю, с

семеркой...

-- Да закройтесь вы! -- вмешался третий.

Они говорили о лотерее. Отойдя метров на тридцать, Уинстон оглянулся.

Они продолжали спорить оживленно, страстно. Лотерея с ее еженедельными

сказочными выигрышами была единственным общественным событием, которое

волновало пролов. Вероятно, миллионы людей видели в ней главное, если не

единственное дело, ради которого стоит жить. Это была их услада, их

безумство, их отдохновение, их интеллектуальный возбудитель. Тут даже те,

кто едва умел читать и писать, проявляли искусство сложнейших расчетов и

сверхъестественную память. Существовал целый клан, кормившийся продажей

систем, прогнозов и талисманов. К работе лотереи Уинстон никакого

касательства не имел -- ею занималось министерство изобилия, -- но он знал

(в партии все знали), что выигрыши по большей части мнимые. На самом деле

выплачивались только мелкие суммы, а обладатели крупных выигрышей были

лицами вымышленными. При отсутствии настоящей связи между отдельными

частями Океании устроить это не составляло труда.

Но если есть надежда, то она -- в пролах. За эту идею надо держаться.

Когда выражаешь ее словами, она кажется здравой; когда смотришь на тех, кто

мимо тебя проходит, верить в нее -- подвижничество. Он свернул на улицу,

шедшую под уклон. Место показалось ему смутно знакомым -- невдалеке лежал

главный проспект. Где-то впереди слышался гам. Улица круто повернула и

закончилась лестницей, спускавшейся в переулок, где лоточники торговали

вялыми овощами. Уинстон вспомнил это место. Переулок вел на главную улицу,

а за следующим поворотом, в пяти минутах ходу, -- лавка старьевщика, где он

купил книгу, штампую дневником. Чуть дальше, в канцелярском магазинчике, он

приобрел чернила и ручку.

Перед лестницей он остановился. На другой стороне переулка была

захудалая пивная с как будто матовыми, а на самом деле просто пыльными

окнами. Древний старик, согнутый, но энергичный, с седыми, торчащими, как у

рака, усами, распахнул дверь и скрылся в пивной. Уинстону пришло в голову,

что этот старик, которому сейчас не меньше восьмидесяти, застал революцию

уже взрослым мужчиной. Он да еще немногие вроде него -- последняя связь с

исчезнувшим миром капитализма. И в партии осталось мало таких, чьи взгляды

сложились до революции. Старшее поколение почти все перебито в больших

чистках пятидесятых и шестидесятых годов, а уцелевшие запуганы до полной

умственной капитуляции. И если есть живой человек, который способен

рассказать правду о первой половине века, то он может быть только пролом.

Уинстон вдруг вспомнил переписанное в дневник место из детской книжки по

истории и загорелся безумной идеей. Он войдет в пивную, завяжет со стариком

знакомство и расспросит его: "Расскажите, как вы жили в детстве. Какая была

жизнь? Лучше, чем в наши дни, или хуже?"

Поскорее, чтобы не успеть испугаться, он спустился до лестнице и

перешел на другую сторону переулка. Сумасшествие, конечно. Разговаривать с

пролами и посещать их пивные тоже, конечно, не запрещалось, но такая

странная выходка не останется незамеченной. Если зайдет патруль, можно

прикинуться, что стало дурно, но они вряд ли поверят. Он толкнул дверь, в

нос ему шибануло пивной кислятиной. Когда он вошел, гвалт в пивной сделался

вдвое тише. Он спиной чувствовал, что все глаза уставились на его синий

комбинезон. Люди, метавшие дротики в мишень, прервали свою игру на целых

полминуты. Старик, из-за которого он пришел, препирался у стойки с барменом

-- крупным, грузным молодым человеком, горбоносым и толсторуким. Вокруг

кучкой стояли слушатели со своими стаканами.

-- Тебя как человека просят, -- петушился старик и надувал грудь. -- А

ты мне говоришь, что в твоем кабаке не найдется пинтовой кружки?

-- Да что это за чертовщина такая -- пинта? -- возражал бармен,

упершись пальцами в стойку.

-- Нет, вы слыхали? Бармен называется -- что такое пинта, не знает!

Пинта -- это полкварты, а четыре кварты -- галлон. Может, тебя азбуке

поучить?

-- Сроду не слышал, -- отрезал бармен. -- Подаем литр, подаем

пол-литра -- и все. Вон на полке посуда.

-- Пинту хочу, -- не унимался старик. -- Трудно, что ли, нацедить

пинту? В мое время никаких ваших литров не было.

-- В твое время мы все на ветках жили, -- ответил бармен, оглянувшись

на слушателей.

Раздался громкий смех, и неловкость, вызванная появлением Уинстона,

прошла. Лицо у старика сделалось красным. Он повернулся, ворча, и налетел

на Уинстона. Уинстон вежливо взял его под руку.

-- Разрешите вас угостить? -- сказал он.

-- Благородный человек, -- ответил тот, снова выпятив грудь. Он будто

не замечал на Уинстоне синего комбинезона. -- Пинту! -- воинственно

приказал он бармену, -- Пинту тычка.

Бармен ополоснул два толстых пол-литровых стакана в бочонке под

стойкой и налил темного пива. Кроме пива, в этих заведениях ничего не

подавали. Пролам джин не полагался, но добывали они его без особого труда.

Метание дротиков возобновилось, а люди у стойки заговорили о лотерейных

билетах. Об Уинстоне на время забыли. У окна стоял сосновый стол -- там

можно было поговорить со стариком с глазу на глаз. Риск ужасный; но по

крайней мере телекрана нет -- в этом Уинстон удостоверился, как только

вошел.

-- Мог бы нацедить мне пинту, -- ворчал старик, усаживаясь со

стаканом. Пол-литра мало -- не напьешься. А литр -- много. Бегаешь часто.

Не говоря, что дорого.

-- Со времен вашей молодости вы, наверно, видели много перемен, --

осторожно начал Уинстон.

Выцветшими голубыми глазами старик посмотрел на мишень для дротиков,

потом на стойку, потом на дверь мужской уборной, словно перемены эти хотел

отыскать здесь, в пивной.

-- Пиво было лучше, -- сказал он наконец. -- И дешевле! Когда я был

молодым, слабое пиво -- называлось у нас "тычок" -- стоило четыре пенса

пинта. Но это до войны, конечно.

-- До какой? -- спросил Уинстон.

-- Ну, война, она всегда, -- неопределенно пояснил старик. Он взял

стакан и снова выпятил грудь. -- Будь здоров!

Кадык на тощей шее удивительно быстро запрыгал -- и пива как не

бывало. Уинстон сходил к стойке и принес еще два стакана. Старик как будто

забыл о своем предубеждении против целого литра.

-- Вы намного старше меня, -- сказал Уинстон. -- Я еще на свет не

родился, а вы уже, наверно, были взрослым. И можете вспомнить прежнюю

жизнь, до революции. Люди моих лет, по сути, ничего не знают о том времени.

Только в книгах прочтешь, а кто его знает -- правду ли пишут в книгах?

Хотелось бы от вас услышать. В книгах по истории говорится, что жизнь до

революции была совсем не похожа на нынешнюю. Ужасное угнетение,

несправедливость, нищета -- такие, что мы и вообразить не можем. Здесь, в

Лондоне, огромное множество людей с рождения до смерти никогда не ели

досыта. Половина ходила босиком. Работали двенадцать часов, школу бросали в

девять лет, спали по десять человек в комнате. А в то же время меньшинство

-- какие-нибудь несколько тысяч, так называемые капиталисты, -- располагали

богатством и властью. Владели всем, чем можно владеть. Жили в роскошных

домах, держали по тридцать слуг, разъезжали на автомобилях и четверках,

пили шампанское, носили цилиндры...

Старик внезапно оживился.

-- Цилиндры! -- сказал он. -- Как это ты вспомнил? Только вчера про

них думал. Сам не знаю, с чего вдруг. Сколько лет уж, думаю, не видел

цилиндра. Совсем отошли. А я последний раз надевал на невесткины похороны.

Вот еще когда... год вам не скажу, но уж лет пятьдесят тому. Напрокат,

понятно, брали по такому случаю.

-- Цилиндры -- не так важно, -- терпеливо заметил Уинстон. -- Главное

то, что капиталисты... они и священники, адвокаты и прочие, кто при них

кормился, были хозяевами Земли. Все на свете было для них. Вы, простые

рабочие люди, были у них рабами. Они могли делать с вами что угодно. Могли

отправить вас на пароходе в Канаду, как скот. Спать с вашими дочерьми, если

захочется. Приказать, чтобы вас выпороли какой-то девятихвостой плеткой.

При встрече с ними вы снимали шапку. Каждый капиталист ходил со сворой

лакеев...

Старик вновь оживился.

-- Лакеи! Сколько же лет не слыхал этого слова, а? Лакеи. Прямо

молодость вспоминаешь, честное слово. Помню... вои еще когда... ходил я по

воскресеньям в Гайд-парк, речи слушать. Кого там только не было -- и Армия

Спасения, и католики, и евреи, и индусы... И был там один... имени сейчас

не вспомню -- но сильно выступал! Ох, он их чихвостил. Лакеи, говорит.

Лакеи буржуазии! Приспешники правящего класса! Паразиты -- вот как загнул

еще. И гиены... гиенами точно называл. Все это, конечно, про лейбористов,

сам понимаешь.

Уинстон почувствовал, что разговор не получается.

-- Я вот что хотел узнать, -- сказал он. -- Как вам кажется, у вас

сейчас больше свободы, чем тогда? Отношение к вам более человеческое? В

прежнее время богатые люди, люди у власти...

-- Палата лордов, -- задумчиво вставил старик.

-- Палата лордов, если угодно. Я спрашиваю, могли эти люди обращаться

с вами как с низшим только потому, что они богатые, а вы бедный? Правда ли,

например, что вы должны были говорить им "сэр" и снимать шапку при встрече?

Старик тяжело задумался. И ответил не раньше, чем выпил четверть

стакана.

-- Да, -- сказал он. -- Любили, чтобы ты дотронулся до кепки. Вроде

оказал уважение. Мне это, правда сказать, не нравилось -- но делал, не без

того. Куда денешься, можно сказать.

-- А было принято -- я пересказываю то, что читал в книгах по истории,

-- у этих людей и их слуг было принято сталкивать вас с тротуара в сточную

канаву?

-- Один такой меня раз толкнул, -- ответил старик. -- Как вчера помню.

В вечер после гребных гонок... ужасно они буянили после этих гонок... на

Шафтсбери-авеню налетаю я на парня. Вид благородный -- парадный костюм,

цилиндр, черное пальто. Идет по тротуару, виляет -- и я на него случайно

налетел. Говорит: "Не видишь, куда идешь?" -- говорит. Я говорю: "А ты что.

купил тротуар-то?" А он: "Грубить мне будешь? Голову, к чертям, отверну". Я

говорю: "Пьяный ты, -- говорю. -- Сдам тебя полиции, оглянуться не

успеешь". И, веришь ли, берет меня за грудь и так пихает, что я чуть под

автобус не попал. Ну а я молодой тогда был и навесил бы ему, да тут...

Уинстон почувствовал отчаяние. Память старика была просто свалкой

мелких подробностей. Можешь расспрашивать его целый день и никаких стоящих

сведений не получишь. Так что история партии, может быть, правдива в

каком-то смысле; а может быть, совсем правдива. Он сделал последнюю

попытку.

-- Я, наверное, неясно выражаюсь, -- сказал он. -- Я вот что хочу

сказать. Вы очень давно живете на свете, половину жизни вы прожили до

революции. Например, в тысяча девятьсот двадцать пятом году вы уже были

взрослым. Из того, что вы помните, как по-вашему, в двадцать пятом году

жить было лучше, чем сейчас, или хуже? Если бы вы могли выбрать, когда бы

вы предпочли жить -- тогда или теперь?

Старик задумчиво посмотрел на мишень. Допил пиво -- совсем уже

медленно. И наконец ответил с философской примиренностью, как будто пиво

смягчило его.

-- Знаю, каких ты слов от меня ждешь. Думаешь, скажу, что хочется

снова стать молодым. Спроси людей: большинство тебе скажут, что хотели бы

стать молодыми. В молодости здоровье, сила, все при тебе. Кто дожил до моих

лет, тому всегда нездоровится. И у меня ноги другой раз болят, хоть плачь,

и мочевой пузырь -- хуже некуда. По шесть-семь раз ночью бегаешь. Но и у

старости есть радости. Забот уже тех нет. С женщинами канителиться не надо

-- это большое дело. Веришь ли, у меня тридцать лет не было женщины. И

неохота, вот что главное-то.

Уинстон отвалился к подоконнику. Продолжать не имело смысла. Он

собрался взять еще пива, но старик вдруг встал и быстро зашаркал к вонючей

кабинке у боковой стены. Лишние пол-литра произвели свое действие.

Минуту-другую Уинстон глядел в пустой стакан, а потом даже сам не заметил,

как ноги вынесли его на улицу. Через двадцать лет, размышлял он, великий и

простой вопрос "Лучше ли жилось до революции?" -- окончательно станет

неразрешимым. Да и сейчас он, в сущности, неразрешим: случайные свидетели

старого мира не способны сравнить одну эпоху с другой. Они помнят множество

бесполезных фактов: ссору с сотрудником, потерю и поиски велосипедного

насоса, выражение лица давно умершей сестры, вихрь пыли ветреным утром

семьдесят лет назад; но то, что важно, -- вне их кругозора. Они подобны

муравью, который видит мелкое и не видит большого. А когда память отказала

и письменные свидетельства подделаны, тогда с утверждениями партии, что она

улучшила людям жизнь, надо согласиться -- ведь нет и никогда уже не будет

исходных данных для проверки.

Тут размышления его прервались. Он остановился и поднял глаза. Он

стоял на узкой улице, где между жилых домов втиснулись несколько темных



edu 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная